В.М.ШУКШИН
КАК МУЖИК ПЕРЕПЛАВЛЯЛ ЧЕРЕЗ РЕКУ ВОЛКА, КОЗУ И КАПУСТУ

Собрались три бледно-зеленые больничные пижамы решать вопрос: как мужику в одной лодке переплавить через реку волка, козу и капусту? Решать стали громко; скоро перешли на личности. Один, носатый, с губами, похожими на два прокуренных крестьянских пальца, сложенных   вместе, попер на лобастого, терпеливого:
—  А ты думай! Думай! Он поплавит капусту, а волк здесь козу съест! Думай!.. У тя ж голова на плечах, а не холодильник.

Лобастый медленно смеется.

Карикатура к рассказу Шукшина про волка, козла и капусту

Этот лобастый —  он какой-то загадочный.  Иногда этот человек мне кажется умным, глубоко, тихо умным, самостоятельным.  Я учусь у него спокойствию. Сидим, например, в курилке, курим. Молчим. Глухая ночь… Город тяжело спит. В такой час, кажется, можно понять, кому и зачем надо было, чтоб завертелась, закружилась, закричала от боли и радости эта огромная махина — Жизнь. Но только — кажется. На самом деле сидишь, тупо смотришь в паркетный пол и думаешь черт знает, о чем.
О том, что вот — ладили этот паркет рабочие, а о чем они тогда говорили? И вдруг в эту минуту, в эту очень точную минуту из каких-то тайных своих глубин Лобастый произносит… Спокойно, верно, обдуманно:
— А денечки идут.
Пронзительная, грустная правда.  Завидую ему. Я только могу запоздало вздохнуть и поддакнуть:
— Да. Не идут, а бегут, мать их!..
Но не я первый додумался, что они так вот — неповторимо, безоглядно, спокойно — идут. Ведь надо прежде мно­го наблюдать, думать, чтобы тремя словами — верно и во­время сказанными — поймать за руку Время.  Вот же черт!
Лобастый медленно (он как-то умеет — медленно, то есть не кому-нибудь, себе) смеется.
— Эх, да не зря бы они бежали! А?
— Да.
Только и всего.
Лобастый отломал две войны — финскую и Отечествен­ную. И, к примеру, вся финская кампания, когда я попро­сил его рассказать, уложилась у него в такой… компактный, так, что ли, рассказ:
— Морозы стояли!..  Мы палатку натянули, чтоб для мас­кировки, а там у нас была печурка самодельная. И мы от пу­шек бегали туда погреться — каждому пять минут.  Я при­шел, пристроился сбочку, задремал.  А у меня шинелька — только выдали, новенькая. Уголек отскочил, и у меня от это вот место все выгорело. Она же — сукно шает, я не учуял. Новенькая шинель.
— Убивали же там!
— Убивали. На то война. Тебе уколы делают?
— Делают.
— Какие-то слабенькие теперь уколы. Бывало, укол сде­лают, — так три дня до тебя не дотронься: все болит. А счас сделают — в башке не гудит, и по телу ничего не слышно.
…И вот Носатый прет на Лобастого:
— Да их же нельзя вместе-то! Их же… Во дает! Во тункель-то!
— Не ори, — советует Лобастый. — Криком ничего не возьмешь.
Носатый — это не загадка, но тоже…  ничего себе челове­чек. Все знает. Решительно все. Везде и всем дает пояснения; и когда он кричит, что волк съест козу, я как-то, по-особенному, отчетливо знаю, что волк это сделает —  съест. Аккуратно съест, не будет рычать, но съест. И косточками похрустит.
— Трихопол?! — кричит Носатый в столовой. — Это — для американского нежного желудка, но не для нашего. При чем тут трихопол, если я воробья с перьями могу переварить!
И таков дар у этого человека — я опять вижу и слышу, как трепещется живой еще воробей и исчезает в желез­ном его желудке.
Третья бледно-зеленая пижама —  это Курносый.  Тот все вспоминает сражения и обожает телевизор. Смотрит, при­открыв рот. Смотрит с таким азартом, с такой упорной непосредственностью, что все невольно его слушаются, ко­гда он, например, велит переключить на «Спокойной ночи, малыши». Смеется от души, потому что все там понимает. С ним говорить, что колено брить — зачем?..
Вот эти-то трое схватились решать весьма сложную проблему. Шуму, как я сказал, сразу получилось много.

Карикатура к юмористическому рассказу Шукшина про волка и козу

Да, еще про Носатого… Его фамилия — Суворов. Он крупно написал ее на полоске плотной бумаги и прикнопил к своей клеточке в умывальнике. Мне это показалось неуме­стным, и я подписал с краешку карандашом: «Не Александр Васильевич». Возможно, я сострил, не Бог весть как, но неожиданно здорово разозлил Суворова. Он шумел в умывальнике:
— Кто это такой умный нашелся?!
— А зачем вообще надо объявлять, что эта клеточка — Суворова? Ни у кого же нет. Вы что, полагаете… —  пустился было в длинные рассуждения один вежливый очкарик, но Суворов скружил на него ястребом.
—  Тогда чего же мы жалуемся, что у нас в почтовом ящи­ке газеты поджигают?! Сегодня — карандаш, завтра — нож в руки!..
— Ну, знаете, кто взял в руки карандаш, тот…
— Пожалуйста, можно и без ножа по очкам дать. По-моему, я догадываюсь, кто это тут такой грамотный…
Очкарик побледнел.
— Кто?
— Сказать? Может, носом ткнуть?
Мне стало больно за очкарика, и я, как частенько бывает, выступил блестящим недомерком.
— А чего вы озверели-то? Ну, пошутил кто-то, и из-за этого надо шум поднимать.
— За такие шутки надо…  не шум поднимать! Не шум надо поднимать, а тянуть куда следует.
Дурак он. Дурак и злой.
— …  Как же ты туда повезешь волка, когда там коза?!  —  кричит Суворов. — Он же ее съест!
— Связать, — предлагает Курносый.
— Кого связать?
— Волка.
— Нельзя, тункель!
— А чего ты обзываешься-то? Мы предлагаем, как выйти из положения, а ты…
—  Как же тут не кричать, скажи на милость?! Если вы не понимаете элементарных вещей…
Лобастый упорно думает.
—  Как все покричать любят!  —  изумляется Курносый.  — Знаешь — объясни. Чего кричать-то?
— Полные тункели! — удивляется в свою очередь Суворов. — Какой же тогда смысл в этой задаче?  Ну —  объяснил я, и все? А самим-то можно подумать?
—  Вот мы и думаем. И предлагаем разные варианты.  А ты наберись терпения.
—  Привыкли люди, чтоб за них думали! Сами — в сто­ронку, а за них думай!
—  Волк капусту не ест, — размышляет вслух Лобастый. — Значит его можно здесь оставить…
— Ну! ну! ну! — подталкивает Суворов.
— Не понужай, не запрег.
— Давай дальше! Волк капусту не ест… Правильно начал!
Серые, глубокие глаза Лобастого тихо сияют.
— Начать — это начать, —  бормочет он. По-моему, он уже сообразил, как надо делать. —  Говорят: помоги, госпо­ди, подняться, а ляжем сами. Значит, козу отвезли. Так?
— Ну!
— Плывем назад, берем капусту…
— Ее же там коза сожрет! — волнуется Курносый.
— Сожрет? — спрашивает Лобастый, и в голосе его чувст­вуется мощь и ирония. — Тада мы ее назад оттуда, раз она такая прожорливая.
— А тут волк!
— А мы волка — туда. Пусть он у нас капустки опробует…
Суворов радостно хлопает Лобастого по спине; и так как мне все время что-нибудь кажется, когда Суворов что-ни­будь делает, то на этот раз, почему-то кажется, что он хлопнул по лафету тяжелой пушки, и пушка на это никак не вздрогнула.
— А-а! — догадывается Курносый. Ему тоже весело, и он смеется. – А потом уж мы туда — козу, в последнюю очередь!
—  Дошло! — орет Суворов.  Он просто не может не орать. Все мы тут — крепко устали, нервные, — это тебе не высоту брать.
— Сравнил телятину с… — обиделся Курносый.
Лобастый долго, терпеливо, осторожно мнет в толстых пальцах каменную «памирину», смотрит на нее…  И я вдруг ужасаюсь его нечеловеческому терпению, выносливости. И понимаю, что это — не им одним нажито, такими были его отец, дед… Это — вековое.
Лобастый по привычке едва заметным движением тронул куртку, убедился, что спички в кармане, встал, пошел в курилку. Я — за ним.  Посидеть с ним, помолчать.